Homo ludens. Геймификация мировой политики или как избирают популистов

Автор статьи — Александра Фокина, студентка факультета мировой экономики и мировой политики Высшей школы экономики


Перемены, произошедшие в мире за последние 20 лет, вызывают вопросы – опасения и мечты – об упадке государства как актора: о диффузии власти к различным по радикальности религиозным группам, о его возможностях конкурировать с ТНК или дискутировать с мировым гражданским обществом.

Запрет в России Telegram логично счесть доказательством зреющего конфликта государства и цифровой эпохи. Технологии – против привычного нам политического устройства в его антигуманизме, мол, это не обменивающиеся информацией через него угрожают государству, а мессенджер сам по себе.

При всей симпатии к либеральной традиции в ее широком понимании и обозначенному интеллектуальному мейнстриму хочется опровергнуть эту идею. Для описания отношений политики и цифры можно было бы выдумать что-то вроде «эффекта лайка», чтобы довести до абсурда «эффектную» традицию. Но современная философия уже ввела в оборот термин геймификации. Он излагает правила игры, по которым онлайн-пространство способствует привлечению интереса электората к политикам, балующимся социальными сетями, и легитимации их политических решений. Объяснение «игрового» подхода можно разделить на три этапа.

Удовольствие

Удовольствие – первый элемент геймификации. По Фредерику Джеймисону, американскому постмодернисту, оно аллегорично в том, что желанно само по себе и в то же время является символом утопии. Например, поколение Х массово заигрывалось в тетрис: увлекали процесс, маленькие победы и, конечно, иллюзия финального выигрыша в конце – та самая утопия. С политикой: ее идеологиями, целями устойчивого развития или эпатажными и амбициозными предвыборными обещаниями популистов – то же самое.

Так было всегда, возразите вы: на протяжении истории люди верили в богов и Бога, слова Мартина Лютера и Мартина Лютера Кинга вне зависимости от реальности обещанного – что изменилось?

Начать стоит с того, что на протяжении истории отдельные социальные группы: будь то пуритане или женщины при патриархальном укладе – не ждали и не требовали удовольствия от жизни. История и интернет сделали развитые общества более эгалитарными в этом вопросе.

Куда более интересно, что теперь есть обратная связь, наша реакция. Мы заглядываем в Facebook и Twitter по сорок раз на дню, ставим лайки симпатичным опиньон-мейкерам – часто претендентам на высокопоставленный руководящий пост, стремящимся упрочить свое влияние. Присоединяемся к сообществам с очередными мемами про несостоятельность неолиберализма и, таким образом, формируем устойчивую связь с источником удовольствия, утверждающим нашу веру во что угодно. Мы символически одобряем посты, а вместе с ними – политические идеи и взгляды, кликая на голубое сердечко под ними.

После этого лайка уже подключаются алгоритмы соцсетей. Они настаивают на воспитании нашего удовольствия и его суррогата – дофаминовой петле, по выражению одного из разработчиков Facebook. Система бонусов: быстрых лайков к крайне остроумным и точным комментариям, например, в Twitter Беппе Грило из «Пяти звезд» — поощряет все следующие комментарии. Каждый раз, когда появляется новый пост, пользователь уже представляет, как купается в новой волне общественного одобрения по поводу своего колкого замечания – слюна капает, дофамин впрыскивается в мозг.

Такая аддикция закреплена погружением в так называемый «пузырь фильтров». Персонализированная лента новостей, рекомендации публикаций на основе поставленных нами лайков и артикулированных предпочтений формируют ощущение, что людей, разделяющих наше удовольствие, если не подавляющее большинство, то, по крайней мере, достаточно для еще более крепкого убеждения в нашей правоте. Поэтому будущий избиратель, например, пожарный из Флориды сначала просто поставит лайк под твиттом Трампа, потом подпишется на сообщество «Florida Firefighters for Trump», затем «Florida for Trump», «Christians for Trump», а апофеозом этого станет «America for Trump». Он будет слышать аргументы исключительно в пользу обозначенного кандидата и убеждаться, что все вокруг поддерживают его взгляды. Тогда он будет сдерживаться в спорах с соседом-неолибералом, потому что их дети дружат, и выражать свое мнение там, где оно будет услышанным и очень важным. И ставить лайки под самопародийными твиттами снова и снова, по кругу.

Геймификация в цифре приводит к тому, что не только политическая идея и скромная надежда на ее воплощение приносят удовольствие пользователям – теперь и само творение политики. Через дофаминовые интеракции.

Гейм-дизайн

Разработка компьютерных игр включает сразу несколько аспектов: дизайн виртуального мира и уровней, системы, создание контента. Если в нашем случае первый задается международным политическим контекстом, а разработка системы и правил игры – средой социальный сетей, то контент-дизайн – поле для человеческого творчества, ведь он затрагивает создание персонажей. В нашем нарративе – взгляды, риторику и образ политиков.

Рейтинг Джона Кеннеди рос после каждых дебатов в ходе президентской гонки 1960 года, несмотря на то, что три из четырех он, по заключению аналитиков, проиграл Ричарду Никсону. При этом, преднамеренно или нет, операторы снимали кандидата от Демократической партии чаще снизу вверх, визуально увеличивая его фигуру на экране. Никсон же на большинстве кадров смотрел на своего избирателя снизу вверх, это иллюзорно делало его меньше. Плюс, республиканец надевал на дебаты бледно-серый костюм, его оппонент – ярко-синий. Последний, как известно, одержал победу на выборах 1960 года. Глупо было бы настаивать на том, что дело в цвете костюма, но с другой стороны, на кого в первую очередь обращал внимание избиратель, глядя в черно-белый экран?

Сегодня образ политиков проработан вплоть до носков Джастина Трюдо, смену которых легко отслеживать в Twitter. Там же мы улавливаем классический популистский месседж, просматривая его аккаунт: на красочном снимке улыбающийся Трюдо держит на руках розовощекого белокурого ребенка, жмет руки толпе счастливых канадцев. Точно так же лидеры по всему миру: бразильский президент Мишель Темер в стоит в толпе радостных детей в Twitter, глава ЮАР Сирил Рамафоза поместил в качестве фото аккаунта снимок Нельсона Манделы, апеллируя к образу общепризнанного южноафриканского героя – используют среду новых медиа для более доступного самопозиционирования.

Элемент шоу – очевидное продолжение создания ярких персонажей. Он усиливается в социальных сетях. Миру интересно следить не только за трэш-током Макгрегора, но и за выпадами американского президента в сторону других политиков, журналистов и звезд, когда он, например, в Twitter отвечает на политическую речь Мэрил Стрип на «Золотом глобусе», обвиняя ее в слабой актерской игре. 10 000 человек лайкает посты Ле Пен, где она разносит поведение Эммануэля Макрона: «Франция этого не заслуживает». Социальные сети сделали политику более перформативной: с персонажами в красных галстуках и синих костюмах.

Смешанная реальность

В фильме австрийского режиссера Михаэля Ханеке «Забавные игры» (наша дискуссия никак не может уйти от игр) герои перематывают пленку фильма, в котором находятся, разговаривают со зрителями. Такой прием кинематографисты используют для вовлечения зрителей в происходящее, теоретики кино называют его разрушением «четвертой стены», отделяющей нас от художественного действа.

Социальные сети делают то же самое с гранью между политическим процессом и гражданами: пока издание BBC составляет рейтинги членов британского парламента, наиболее активно отвечающих комментаторам в Twitter, Махмуд Ахмаденижад со своего компьютера выходит в прямой эфир с иранцами, а Bloomberg отстаивает мнение: физическое нахождение главы Каталонии в Барселоне – это олдскул, он спокойно может управлять из Брюсселя. Индивидуальная акторность в Facebook становится более ощутимой, чем в конвенциональных формах выражения политической воли – тенденция явки на президентских выборах во Франции со времен Жака Ширака это подтверждает.

Кажется, вот он – локковский общественный договор во плоти, у политиков не остается шансов на злоупотребление властью. Но смешанная реальность играет против пользователей. Они своими лайками и интеракциями с политиками-в-новых-медиа легитимируют политические решения без должной рефлексии. Как если бы не в нашей ленте, а на референдумах параллельно решались вопросы о личной жизни соседа, праве мема про аниме на существование и отношениях Турции с Израилем (касается, конечно, подписанных на Твиттер Раджепа Эрдогана).

Политика никогда не была так близка к индивиду. Однако, парадоксально, с ней в цифровой среде происходит то же, что с информацией: ее слишком много и рядовой пользователь дистанцируется от такого объема. Его достигает новостной минимум – за неимением медиаграмотности, никто не может гарантировать качество дошедшей информации. Номинальная вовлеченность в политическую проблематику растет, но содержательно этому ничто не способствует.

CNN и иже с ним, транслируя Войну в Заливе дистанцировали зрителя от происходящего: военные действия на экране не выглядят настоящими. «Первый» канал пошел дальше и показал в эфире кадры из игры «Arma 3» в сюжете о войне в Сирии.

В сети происходит то же: внешнеполитические решения в случае геймификации подвергаются даже большей опасности, чем вопросы внутреннего управления. Почти у всех есть мнение по вопросу налоговой ставки или миграционной политики, но что касается интервенции в другую страну – тут очевидного и непосредственного влияния на каждого гражданина не найти. Примат внутриполитической повестки констатируют эксперты, а лайки ставятся под постами по любым вопросам.

Этот текст должен, верно, оставить больше вопросов, чем ответов. Скажем, сидят ли сами политики на дофаминовой игле? Или озаботился ли Дональд Трамп своей цифровой смертью? В сухом остатке, цифра создала условия для геймификации политического процесса. За дофамином алгоритмов социальных сетей и эффектом шоу, который усилился в этом пространстве, скрывается упрощенный механизм легитимации политических решений.

И если бы голландский философ первой половины XX века Йохан Хейзинг дожил до наших дней, он бы не написал другой книги. Это была бы все та же «Homo ludens» — человек играющий.